Лана Лёсина|Рассказы

аваться рядом, принимать её участие, пользоваться её защитой, её доверием, значит, невинность его была уже не так чиста, как казалась прежде. Михаил Петрович прошёлся по кабинету. Раздражение в нём поднималось медленно, но уверенно. Оно было тем сильнее, что ещё недавно он сам хлопотал о будущем Александра, почти отечески вводил его в общество, говорил с ним о Ланской. А теперь выходило, что племянник не только пренебрёг советом, но и поставил под удар Наталью. И он будет, как ни в чем ни бывало, продолжать жить в их доме? Есть за их столом? Ходить по тем же коридорам? Встречаться с Натали у дверей библиотеки, на лестнице, в гостиной? Нет. Этого более нельзя допустить. Михаил Петрович остановился у письменного стола и положил ладонь на край бумаги. Он уже знал, что должен сделать: поговорить с Марией Григорьевной. Не с Александром. С ним разговор мог обернуться спором, упрямством, красивыми словами о чести и сердце. А вот Мария Григорьевна понимала цену положения, понимала бедность, понимала, ради чего приехала в Петербург. С ней нужно было говорить прямо. Трудно, неприятно, но прямо. Михаил Петрович не собирался выбрасывать гостей за дверь. Нет. Всё будет прилично. С заботой. С сохранением достоинства. Но они должны уехать. Особенно Александр. Жена была права. Благотворительность зашла слишком далеко. После завтрака Михаил Петрович попросил Марию Григорьевну пройти к нему в кабинет. Просьба была передана вежливо, почти буднично, но Мария Григорьевна сразу поняла: речь пойдёт не о здоровье. Не о докторе. Не о лекарствах. В последние дни в доме слишком многое изменилось, и тишина за столом стала тревожнее любых прямых слов. Она вошла в кабинет медленно. Михаил Петрович сам подвинул ей кресло. — Благодарю, — сказала она и села. Он не сразу начал. Прошёлся по комнате, остановился у стола, взял какой-то лист, потом снова положил. Это замешательство не укрылось от Марии Григорьевны. Она смотрела на него спокойно, но внутри уже холодела. — Мария Григорьевна, — произнёс он, — я много думал о вашем здоровье. Она чуть приподняла голову. — О моём здоровье? — Да. Доктор говорит, что вам необходим покой. Постоянное наблюдение. Свежий воздух. Ровный режим. — И? — Я полагаю, вам было бы полезно на некоторое время переехать под Петербург. Есть хорошее место, тихое, удобное. Доктор мог бы навещать вас регулярно, лечение продолжалось бы без всякого перерыва. Мария Григорьевна смотрела на него не мигая. Она была больна, слаба, утомлена, но ум её оставался ясен. Слишком ясен, чтобы не услышать под заботливыми словами другое. — Вы просите нас покинуть дом? — спросила она прямо. Михаил Петрович нахмурился. — Я прошу вас не понимать меня превратно. — Я стараюсь понимать точно. Он помолчал. — Я думаю, так вам будет лучше. Ваше здоровье неважно, и постоянное внимание доктора пойдёт вам на пользу. — А Александр? Она задала этот вопрос почти спокойно, но сердце у неё сжалось. Вся её жизнь теперь держалась на этом имени. Михаил Петрович ответил не сразу. — Александру Ильичу следует устроиться на службу. Мария Григорьевна медленно опустила руку на подлокотник кресла. — На службу? — Да. Он образован, молод, имеет хорошую фамилию. Я помогу ему в этом вопросе. Кроме того, сниму ему квартиру. Первое время расходы возьму на себя. Теперь всё стало ясно. Не лечение. Не покой. Не забота. Их удаляли. Не резко, не грубо, не по-лакейски, конечно. Так в доме Неретиных не поступали. Их удаляли благопристойно: с доктором, квартирой, помощью, всеми внешними знаками участия. Но смысл от этого не менялся. Продолжение.

ение. Поэтому она молчала. Только пальцы её крепко сжимали муфту. Михаил Петрович наконец заговорил сам: — Через неделю он приедет. Софья Васильевна сразу поняла, о ком речь. — Да. — К этому времени Натали должна быть готова принять его. — Должна. Он посмотрел на неё. — Не «должна», Софья. Будет готова. Иначе всё, что произошло сегодня у Кручинских, обратится против нас. Она тихо ответила: — Я это понимаю. — Нужно говорить с ней иначе. — Как? Михаил Петрович не сразу нашёл ответ. Он мог приказать. Мог запретить. Мог запереть дочь, как предлагала жена. Но он уже видел: простое давление только ожесточает Наталью. С ней нужно было не только бороться — её нужно было убедить, что отказ от Тобольского станет бедой не для родителей, а для неё самой. — Не знаю, — сказал он. — Но угрозами мы ничего не добьёмся. Софья Васильевна поджала губы, однако возражать не стала. — Александр, — произнесла она после паузы, — не должен быть рядом, когда Николай Семёнович приедет. — Это устроим. — И с Натальей нужно прекратить их постоянные встречи. — Они и так почти не встречаются. — В одном доме достаточно одной лестницы, чтобы встретиться. Михаил Петрович отвернулся к окну. Снаружи мелькнули знакомые ворота. Карета въезжала во двор. — Завтра, — сказал он, — я поговорю с Натали сам. Софья Васильевна чуть наклонила голову. — Хорошо. Карета остановилась. Лакей распахнул дверцу. Холодный ночной воздух ворвался внутрь, и оба на мгновение задержались, словно перед ними был не собственный дом, а место, где ожидала новая битва. Михаил Петрович вышел первым, подал руку жене. В окнах дома горел поздний свет. Где-то наверху, возможно, не спала Наталья. Где-то в другом крыле Александр возвращался к своим решениям. Мария Григорьевна, больная и измученная, лежала с надеждой, что сын ещё одумается. Софья Васильевна поднялась по ступеням молча. В этот вечер никто в доме Неретиных уже не мог считать происходящее простой семейной ссорой. Слишком многое было поставлено на кон. И неделя, которую дал им Николай Тобольский своим обещанием приехать, стала теперь не отсрочкой, а последним сроком. Михаил Петрович с утра был мрачен и сосредоточен. После ночного возвращения от Кручинских он почти не спал. Внешне в доме всё шло своим чередом: подавали завтрак, приносили почту, слуги двигались по коридорам, доктор снова приезжал к Марии Григорьевне. Но за этой привычной стройностью Михаил Петрович чувствовал близкую опасность. Он пришел к выводу, что Марии Григорьевне и Александру пора было покинуть дом Неретиных. Михаил Петрович не любил жестокости. Считал себя человеком справедливым, умеющим помогать без унижения. Но здесь лишний гуманизм мог обернуться бедой. Михаил Петрович сначала не обвинял племянника. Он видел в нём сына Ильи, молодого человека достойного, образованного, оказавшегося в тяжёлых обстоятельствах. Но чем дальше, тем труднее было сохранять прежнюю благосклонность. Александру дали всё, что могли: кров, связи, возможность войти в хорошие дома, подойти к выгодной партии. Ему указали дорогу к Ланским — и он почти демонстративно не пошёл по ней. После первого визита к Елизавете Андреевне следовало закрепить успех. Бывать чаще. Оказывать внимание родителям. На балах танцевать с Лизонькой так, чтобы ни у кого не осталось сомнений. Вместо этого Александр исчезал, ссылался на усталость, на здоровье матери, на какие-то неопределённые дела. А вчера и вовсе не поехал к Кручинским. Михаил Петрович не верил, что причиной была одна только болезнь Марии Григорьевны. Да, ей было нехорошо. Но в доме имелись Груня, прислуга, да и сами хозяева отлучались лишь на несколько часов. Нет, Александр остался дома именно тогда, когда дома осталась Наталья. Эта мысль была неприятна — и слишком убедительна. «Нарочно, — подумал Михаил Петрович. — Он захотел остаться с ней». Может быть, молодой человек и не произносил громких слов. Может быть, не обещал Наталье ничего прямо. Но он должен был понимать, что делает. Он видел её расположение. Не мог не видеть. И если после этого продолжал ост

ГОРЬКИЙ МЁД 59 В разговоре Александра и Надежды звучало о том, какой была жизнь Надежды до Петербурга; о доме её родителей; о книгах, которые она любила; о том, что в тишине иногда слышно больше правды, чем в самом оживлённом разговоре. Александр рассказывал о Калитине осторожно, не скрывая обстоятельств, но уже без прежнего стыда. Надежда слушала так, будто принимала не только его слова, но и всё, что стояло за ними: старый дом, больную мать, трудное будущее. Время прошло незаметно. Когда часы в соседней комнате пробили поздний час, Александр встрепенулся. — Мне пора. Надежда тоже прислушалась. — Ольга Васильевна и Маша скоро могут вернуться. — Я не хочу поставить вас в неловкое положение. Она поднялась. — Вы придёте завтра? — Приду. — И не передумаете? Он подошёл ближе. — Нет. Она улыбнулась — тихо, но уже счастливо. Александр поклонился, но в последнюю минуту снова взял её руку. — До завтра, Наденька. — До завтра. Он вышел быстро, пока не потерял решимости. На улице стоял мороз, но он почти не чувствовал холода. В карете, откинувшись на спинку, Александр закрыл глаза и впервые за долгое время не вспоминал о предстоящих преградах. Его любили. Ему верили. Завтра он купит кольцо. Завтра пойдёт просить руки Надежды Андреевны. И теперь уже никакие Ланские, никакие расчёты и никакие чужие планы не казались сильнее того тихого обещания, которое осталось в гостиной Звоновых. ** Супруги Неретины возвращались от Кручинских поздно. Карета шла по ночному Петербургу ровно, глухо, будто и сама не хотела тревожить тяжёлого молчания внутри. Софья Васильевна сидела напротив мужа, не говоря ни слова. За весь вечер она истратила слишком много сил на улыбки, ответы, непринуждённые объяснения и тот светский вид, за которым приходилось прятать семейную тревогу. Михаил Петрович тоже молчал. Но теперь молчание его было не растерянным, а мрачным. Бал у Кручинских окончательно убедил его: назад дороги нет. Николай Семёнович Тобольский подошёл к Софье Васильевне не ради пустой любезности. Он спрашивал о Наталье с настоящим участием, просил позволения навестить её, обещал приехать через неделю. Это означало, что Тобольские сделали ещё один шаг вперёд. Если теперь Наталья станет упорствовать, дело грозило обернуться не простой неловкостью. Хуже. Светские семьи не кричат о нанесённой обиде на площадях, не пишут гневных писем, не устраивают шумных сцен. Они действуют иначе — холоднее, точнее, беспощаднее. Тобольские ничего не скажут прямо. Мария Петровна будет улыбаться. Николай Семёнович поклонится Наталье при встрече так же безупречно, как всегда. Никто не произнесёт вслух, что Неретины сперва дали надежду, а потом отступили. Но двери начнут закрываться. Сначала одна. Потом другая. Где-то забудут прислать приглашение. Где-то примут сухо. Где-то хозяйка дома, ещё вчера ласковая, вдруг сделается занятой. И очень скоро Петербург поймёт всё, даже не услышав ни одного объяснения. Михаил Петрович знал этот мир. Знал цену его любезности и цену его молчаливого осуждения. Урон авторитету Неретиных мог оказаться слишком серьёзным. Не смертельным, нет; их имя было крепко, состояние прочно, связи обширны. Но пятно останется. И главное — пострадает Наталья. Что-то обязательно просочится. Её станут обсуждать. Жалеть. Осуждать. Искать причину. И рано или поздно кто-нибудь назовёт имя Николя и Александра. Этого допустить было нельзя. Карета качнулась на повороте. Софья Васильевна подняла глаза на мужа и тут же опустила. Она понимала, о чём он думает. И впервые за последние дни не стала говорить. Обстановка была накалена до предела. Софья Васильевна хорошо чувствовала это. Стоило нажать чуть сильнее — и Наталья могла сорваться в такое неповиновение, которое уже нельзя будет скрыть простудой. Стоило проявить слабость — и дочь решит, что победила. Репутация семьи висела на тончайшей нитке, и Софья Васильевна, при всей своей властности, боялась сделать неосторожное движ

ды — всё это было не для неё. И эта догадка согревала его всю дорогу. У Звоновых его приняли, как хорошего знакомого. Слуга, поклонившись, доложил: — Ольги Васильевны дома нет, сударь. Мария Степановна тоже изволили выехать. Дома только Надежда Андреевна. Сердце Александра дрогнуло. — Доложите обо мне, — сказал он. Через минуту его проводили в гостиную. Надежда сидела у небольшого стола под лампой. В руках у неё были пяльцы; тонкая игла застыла над тканью, словно девушка давно уже вышивала не столько узор, сколько собственное ожидание. Услышав шаги, она подняла голову. Увидела Александра — и лицо её осветилось. Она сразу встала. Хотела, верно, сдержаться, как полагалось, поклониться спокойно, сказать обычные слова, но радость оказалась сильнее. Надежда сделала шаг навстречу. Александр подошёл быстро и, почти не помня себя, взял её за руки. Потом, увидев, что она не отстраняется, осторожно обнял её — не дерзко, не страстно, а так, будто наконец нашёл живое подтверждение всему, во что боялся поверить. Надежда замерла у него на груди. — Простите, — прошептал он, сразу отпуская её. — Я не должен был… Она покраснела, но тихо ответила: — Не просите прощения. Эти слова были сказаны едва слышно, но для Александра в них заключалось целое счастье. Они сели рядом — не слишком близко, но уже и не так, как сидят чужие люди. В доме было спокойно. За стеной не слышалось голосов, только потрескивали дрова в камине да изредка доносился глухой шум улицы. — Я очень рад видеть вас, — сказал Александр. — Я вас ждала. Он посмотрел на неё с такой благодарностью, что Надежда снова опустила глаза. — Правда? — Да. — А я скучал, — признался он. — Больше, чем имею право говорить. — Почему же не имеете? — Потому что ещё ничего не решено. Потому что я не говорил с вашими родными так, как должен. Потому что каждый наш разговор теперь кажется мне и счастьем, и виной. Надежда положила пяльцы на стол. — Я не хочу, чтобы вы чувствовали вину. — Рядом с вами я чувствую только одно: что должен стать лучше и твёрже, чем был. Она подняла на него глаза. — Вы и так твёрдый. Александр слабо улыбнулся. — Если бы. В последнее время мной распоряжались все: обстоятельства, родные, бедность, чужие ожидания. А я только пытался никого не огорчить. — Это не слабость. — Иногда слабость прячется именно в желании быть хорошим для всех. Надежда помолчала. — А теперь? — Теперь я хочу быть честным хотя бы с вами. Она смотрела на него открыто, уже без прежней робости. — Тогда говорите. Александр взял её руку. На этот раз уверенно. — Я люблю вас, Надежда Андреевна. Я не знаю, как скоро смогу устроить всё, как следует. Я беден, и вы это знаете. Моя мать будет против. Возможно, многие будут против. Но если вы не откажетесь от меня, я найду способ просить вашей руки. Надежда побледнела от волнения. — Я не откажусь. Он сжал её пальцы. — Даже если жизнь со мной будет совсем не похожа на петербургские мечты? — Мне не нужны петербургские мечты. — Даже если придётся жить в деревне? — Я не боюсь деревни. — Даже если временами будет трудно? Она едва заметно улыбнулась. — Александр Ильич, вы спрашиваете так, будто хотите меня испугать. — Нет. Я хочу, чтобы вы знали всё прежде, чем скажете да. — Я уже сказала. Он смотрел на неё, не в силах ответить сразу. Надежда тихо продолжила: — Я не умею говорить красиво. Маша сказала бы лучше. Но я знаю, что с вами мне спокойно. И если мне придётся разделить вашу судьбу, я разделю её. Эти простые слова тронули его сильнее всяких клятв. Он поднял её руку к губам и поцеловал. — Тогда завтра, — сказал он глухо, — я пойду к Ольге Васильевне. Надежда вспыхнула. — Завтра? — Да. Я попрошу у неё вашу руку. — А если она скажет, что нужно спрашивать родителей? — Значит, буду спрашивать родителей. Но начать должен здесь. У той, кто заботится о вас теперь. Надежда кивнула. — Ольга Васильевна добра. Она поймёт. — Вы думаете? — Она многое понимает прежде, чем ей говорят. Они говорили долго. Продолжение в 13-00

ГОРЬКИЙ МЁД 58 Подойти Николаю Семеновичу к Неретиным сразу было невозможно. Правила приличия этого не позволяли. Неретины и Тобольские ещё не были настолько близки, чтобы спешить навстречу друг другу при первом же взгляде. Нужно было дождаться случая. Пережить первые приветствия, первые поклоны, первый танец. Объявили музыку. Зала пришла в движение. Пары выстроились, закружились, и на несколько минут всё будто действительно утонуло в блеске и звуках. Софья Васильевна стояла у стены, говорила с хозяйкой, отвечала на любезности, но каждая мысль её была обращена к одному: как объяснить отсутствие Натали так, чтобы не вызвать ни тревоги, ни подозрения, ни досадного шёпота. После первого танца Николя подошёл сам. Он поклонился Михаилу Петровичу, затем Софье Васильевне. Лицо его оставалось спокойным, но взгляд сразу искал ответ. — Софья Васильевна, где же Наталья Михайловна? Я надеялся увидеть её сегодня. Она улыбнулась — мягко, с лёгкой тенью сожаления. — Ах, Николай Семёнович, Наталья нездорова. — Нездорова? — в голосе его прозвучало живое участие. — У неё жар. Два дня назад она слишком долго гуляла в оранжерее. Вероятно, простудилась. Софья Васильевна произнесла это так естественно, что даже сама почти поверила в придуманную причину. — Что говорят доктора? — спросил Николя. — Ничего опасного. Постельный режим, покой, тёплое питьё. Обыкновенная простуда, но она очень ослабла. Он нахмурился. — Можно ли мне её навестить? Софья Васильевна чуть склонила голову. — Конечно. Думаю, она будет очень рада видеть вас. Но прошу вас, не сейчас. Наталья пока совсем слаба, лежит и не встаёт. — Да-да, конечно, — поспешно сказал он. — Я понимаю. В таком случае я буду через неделю, если позволите. — Мы будем ждать вас, Николай Семёнович. Он поклонился, но не сразу отошёл. На лице его впервые за вечер появилась не светская любезность, а настоящая озабоченность. Софья Васильевна заметила это и почувствовала короткое, острое облегчение: он не равнодушен. Вскоре к ней начали подходить и другие. — Софья Васильевна, а где же Натали? — Неужели Наталья Михайловна пропускает бал у Кручинских? — Мы думали, она непременно будет сегодня. Софья Васильевна отвечала терпеливо, почти одинаково, но каждый раз с нужной мерой сожаления: — Натали нездорова. Ничего серьёзного, надеюсь, но у неё жар. Доктор велел ей оставаться в постели. Она улыбалась, поддерживала разговор, делала вид, что отсутствие дочери — всего лишь досадная случайность, а не семейная драма, готовая разрушить блестящие планы. Михаил Петрович стоял неподалёку и видел, как умело держится жена. Он знал, чего ей это стоит. Знал и то, что за этой светской непринуждённостью скрыта тревога: сколько раз ещё можно будет говорить о простуде? Неделю? Две? А потом? Музыка снова наполнила залу. Пары закружились быстрее. Николя пригласил другую барышню — учтиво, как требовал вечер, но Софья Васильевна уловила: без прежнего блеска. Это тоже было добрым знаком. И всё же она не могла радоваться вполне. Её дочь сидела дома и, возможно, в эту самую минуту думала вовсе не о Николае Семёновиче Тобольском. Здесь, в зале Кручинских, среди света, музыки и любезных вопросов, Софья Васильевна впервые ясно почувствовала: чтобы удержать эту блестящую партию, придётся бороться не только с упрямством Натали. Придётся бороться с её сердцем. ** Как только Михаил Петрович с Софьей Васильевной уехали к Кручинским, Александр поднялся к себе и быстро оделся. Он не стал никого предупреждать. В доме всё ещё было тихо после недавних волнений; Наталья оставалась у себя, Мария Григорьевна лежала в своей комнате, а слуги двигались осторожно, будто чувствовали: в барских покоях лучше не задавать лишних вопросов. Александр велел подать карету. Он был почти уверен, что Надежда Андреевна не поехала на бал. Если даже Ольга Васильевна с Машей отправились к Кручинским, Наденька, скорее всего, осталась дома. Большие залы, толпа, музыка, взгля