Лана Лёсина|Рассказы

ой. — Пойдём лучше чай пить. Нина всплеснула руками. — Опять ты за своё! — Сегодня, кажется, булочки обещали. — Обещали, — проворчала Нина. — И твою булочку я уже забрала. Лежит у тебя в кармане пальто. Иди, пей свой чай с булочкой... если считаешь, что это лучше твоего живого и красивого лейтенанта. Полина не выдержала и тихо рассмеялась. Потом лукаво посмотрела на подругу. — Слушай, Нина... — Ну? — А может, ты ему сама напишешь? Нина даже остановилась. — Это ещё зачем? — Он же тебе нравится. — Да с чего ты взяла? — Видно. Полина улыбнулась ещё шире. — Вот и напиши. Глядишь, он и тебе ответит. Он меня почти не знает. Я воевала с ним всего несколько месяцев. Наедине вообще никогда не оставались. Это он себе напридумывал что-то... — Нет, Полинка, ты всё-таки с ума сошла. — Почему? — Да потому что отказываешься от такого мужика! Полина перестала улыбаться. Лицо её сразу стало серьёзным. Она долго молчала, потом тихо сказала: — Нет, Нина. Подруга удивлённо посмотрела на неё. — Не сошла я с ума. Она опустила глаза. — Просто... Нина терпеливо ждала. Полина медленно подняла голову. — Просто мне кажется... Она договорила совсем тихо: — Я люблю другого. Нина больше не улыбалась. — До сих пор? Полина кивнула. — До сих пор. Она произнесла это спокойно, без громких слов, но столько тихой боли было в этом признании, что Нина уже не стала ни спорить, ни уговаривать. Полина смотрела куда-то в окно, где за стеклом кружились первые осенние листья. — И, наверное... — едва слышно добавила она, — всегда любила только его одного. Нина тяжело вздохнула. Потом молча взяла подругу под руку. — Пойдём, — сказала она уже совсем другим голосом. — А то чай остынет. И они медленно пошли по коридору, больше не возвращаясь к этому разговору. Продолжение читайте завтра.

НЕ РОДИСЬ КРАСИВОЙ 2 - 60 Полина всё равно продолжала приходить в маленькую палату. Как только выдавалась хоть короткая свободная минута, она тихонько открывала дверь, стараясь не потревожить больного, подходила к знакомому стулу и садилась рядом с кроватью. Она просто молчала. Иногда смотрела в окно, иногда на его забинтованное лицо. Ей казалось, что человеку легче уже от одного присутствия рядом живой души. В палату постоянно заглядывали медсёстры, санитарки, врачи. Все давно привыкли видеть здесь Полину. Никто уже не спрашивал, почему она так часто приходит сюда. В госпитале вообще особенно жалели тяжёлых больных. Каждый старался уделить им лишнюю минуту. Теперь Дмитрий всё чаще приходил в сознание. он угадывал её по шагам и молчанию. — Ты здесь? - спрашивал тихо. — Да, — так же тихо отвечала Полина. После этого он обычно замолкал, словно ему достаточно было только убедиться, что она рядом. Вскоре спокойные дни закончились. К госпиталю снова одна за другой пошли санитарные машины. Операционная пустовать перестала. Полина почти безвыходно находилась рядом с Кириллом Павловичем, а если выпадали несколько часов отдыха, она добиралась до квартиры тёти Раи и засыпала тяжёлым, тревожным сном. Она убеждала себя, что Дмитрий — всего лишь один из многих раненых, что именно он просто всколыхнул её старые воспоминания, ничего больше. И всё же мысль о нём не отпускала. Почти неделю ей удавалось только ненадолго заглядывать в палату. Она тихо открывала дверь, смотрела на него, и снова уходила к своим обязанностям. Лишь спустя несколько дней появилась возможность посидеть рядом немного дольше. Дмитрий заметно окреп. Говорил всё ещё с трудом, но уже без такого свиста и хрипоты. — Как ты себя чувствуешь? — спросила Полина, присаживаясь возле кровати. Он немного помолчал, собираясь с силами, потом тихо ответил: — Лучше... Ты давно не приходила. Полина виновато улыбнулась. — Да. У нас опять пополнение. Мы с доктором почти всё время были в операционной. — А сейчас? — Сейчас немного поспокойнее. Он ещё немного помолчал и неожиданно попросил: — Расскажи мне что-нибудь. Полина удивилась. — Что тебе рассказать? — Не знаю... Что-нибудь... Как раньше... Эти слова будто ударили её. Она мгновенно покраснела. Значит, он слышал. Не всегда был без сознания. Значит, все те дни, когда она сидела возле его кровати и рассказывала ему о себе, о войне, о семье, о своих мыслях, считая, что говорит с человеком, который сейчас далеко, он всё это слышал. Полина поспешно поднялась. — Мне... мне пора идти. — Да... — спокойно ответил Дмитрий. Она быстро вышла в коридор. Сердце билось так сильно, что трудно было дышать. Конечно, она радовалась, что Дмитрий окончательно пришёл в себя, что память его сохранилась и он снова может разговаривать. Но вместе с этой радостью пришло другое чувство — жгучий стыд. Она вдруг поняла, что открыла свою душу совершенно чужому человеку. Рассказала то, что никогда не сказала бы никому другому. Потому старалась заходить реже. Однажды Нина догнала её в коридоре. — Полька, — сказала она, — а танкист про тебя спрашивал. Полина удивлённо остановилась. — Про меня? — Ну да. Спрашивал, почему ты к нему больше не приходишь. Полина ничего не ответила. Только отвела глаза. Она и сама не могла объяснить своего поведения. Наверное, сдерживало то чувство неловкости, которое не отпускало её после того памятного разговора. Впрочем, Нину заботило совсем другое. История с танкистом её интересовала куда меньше, чем письма лейтенанта Брусова. — Ну, а командир-то твой что? — спросила она, лукаво улыбаясь. —  Что пишет? — Пишет, что скучает. Думает обо мне. Очень хочет встретиться. Нина сразу остановилась и заглянула подруге в лицо. —А ты? Полина пожала плечами. — А я не скучаю. Не думаю. И встретиться не хочу. Нина даже ногой топнула от досады. — Да почему же, Полина? Почему? Хороший ведь человек этот Александр Иванович. Добрый, честный. По-моему, он в тебя по уши влюбился. Ну нельзя же быть такой... такой кислой! Полина посмотрела на неё с тихой улыбк

о рассказывала она, осторожно поглаживая его по здоровой руке. — Совсем ребёнок... Двенадцать лет. Сын полка. Без руки остался. Ему операцию делали. Я всё рядом стояла... Знаешь, он ведь ни разу не закричал. Только губы искусал до крови. Такой маленький, худенький, а терпел... Господи, сколько же силы должно быть в таком ребёнке... Она замолчала на мгновение, словно снова увидела перед собой бледное мальчишеское лицо. — Смотришь на таких и думаешь: откуда только берётся эта стойкость? Наверное, война быстро делает детей взрослыми. Жалко их... Очень жалко... Полина задумчиво посмотрела в окно, а потом снова перевела взгляд на неподвижного танкиста. — У меня ведь тоже есть племянник... Петя. Такой же упрямый. Если что решил — обязательно добьётся. Всё помогал взрослым, всё старался быть сильным... Только я совсем не знаю, где он сейчас. Где он... Что с ним... Жив ли... Голос её дрогнул. — Я всё думаю о нём. Иногда мне кажется, что он уже совсем большой стал. Она тяжело вздохнула. — Вот закончится война... Очень хочется верить, что все наши соберутся дома. И Петя будет там... Раненый издал хрип. Полина замерла. Показалось? Она наклонилась ближе. Губы танкиста снова шевельнулись. — ...Петя... Полина широко раскрыла глаза. — Что? Ответа не последовало. Она осторожно коснулась его плеча. — Петя? У меня тоже есть племянник Петя... На этот раз сомнений уже не было. Танкист говорил. Полина почувствовала, как сердце заколотилось где-то в самом горле. — Господи... Ты заговорил... Она торопливо поднесла к его губам ложку с водой. — Вот... Потихоньку... Ещё глоточек... Потом уже не смогла удержаться. Выбежала в коридор. — Доктор! — почти закричала она. — Танкист пришёл в себя! Она бежала по коридору и сама не замечала, что смеётся и плачет одновременно.   Доктор появился почти сразу. Подошёл к кровати, внимательно посмотрел на больного и спокойно спросил: — Это я, доктор. Дмитрий, вы меня слышите? Танкист с трудом разлепил губы. — Да... слышу... — Как вы себя чувствуете? Ответ дался ему тяжело. Каждое слово будто причиняло боль. — Хорошо... Доктор едва заметно улыбнулся. — Что вас беспокоит? Дмитрий медленно выдохнул. — Сильно... болит... голова... и грудь... Врач понимающе кивнул. — Голубчик, при ваших ожогах и ранениях так и должно быть. Придётся потерпеть. — Да... потерплю... - Он говорил с огромным трудом, но всё-таки говорил. Полина стояла рядом и не могла скрыть радости. Он выжил. Он пришёл в сознание. Это было настоящее чудо. Позже, когда волнение немного улеглось и она осталась одна, память снова вернула её к самому первому слову, которое он произнёс. «Петя...» Полина медленно опустилась на стул. Если у него тоже есть племянник Петя...Она закрыла глаза. У её Митьки Завиваева никогда не было племянника Пети. Значит... Она тяжело вздохнула. — Значит, это не мой Митька... Эти слова дались ей нелегко. — Значит, это чужой Дмитрий Фролов... И от этой простой мысли сердце сжалось так, будто она только что потеряла его во второй раз. Продолжение в 13-00

НЕ РОДИСЬ КРАСИВОЙ 2 - 59 Полина всё чаще ловила себя на том, что ноги сами несут её к маленькой палате. Она стояла у двери, смотрела на неподвижного танкиста и чувствовала, как сердце упрямо повторяет одно и то же: «Это он... Это мой Митька...» Разум возражал, требовал не торопиться, не верить, не причинять себе новой боли. Но сердце было сильнее. Оно уже давно сделало свой выбор и теперь жило одной надеждой — дождаться того дня, когда этот человек откроет глаза, посмотрит на неё и наконец рассеет мучительную неизвестность. Она всё чаще проводила свободные минуты в маленькой палате танкиста. Сначала она просто ненадолго заходила посмотреть, как он себя чувствует. Но когда врачи сказали, что Дмитрий всё чаще приходит в сознание, её уже невозможно было удержать. Теперь всякий раз, едва выдавалась свободная минута, она шла туда. Садилась на старый деревянный стул, клала руки на тумбочку, опускала на них голову и тихо сидела рядом. Иногда усталость брала своё. Тогда она незаметно для самой себя проваливалась в глубокий сон прямо на этом неудобном стуле. Нина не раз заставала её в таком положении. — Полька, — тихонько будила она подругу, — опять здесь уснула? Полина вздрагивала, поднимала голову и виновато улыбалась. — Немножко... — Никакого «немножко». Пойдём домой. — Сейчас... — Нет, сейчас же. И Нине почти силой приходилось уводить подругу на квартиру к тёте Рае. Иногда Полина слышала, как  Дмитрий начинал стонать. Тогда она осторожно брала его за здоровую руку. — Тихо... тихо... потерпи, — шептала она так ласково, словно успокаивала маленького ребёнка. — Всё хорошо... Сейчас тяжело, но это пройдёт... Потерпи ещё немножко... Она медленно гладила его по руке, и голос её становился удивительно мягким. — Ты знаешь,  мне тоже  трудно... В госпитале сейчас столько народу. Раненых всё везут и везут. Кажется, этому нет конца. Столько молодых, красивых, здоровых ребят перекалечила война... Но мы обязаны победить. У всех у нас сейчас одна задача — выстоять. Полина говорила негромко, почти шёпотом. Ей казалось, что он её не слышит. И потому она переставала стесняться собственных чувств. — Вот и ты сейчас воюешь, — продолжала она. — Только воюешь не на фронте, а здесь. Если ты выстоишь, если поднимешься с этой кровати — это тоже будет победа. Твоя победа. И победа наших врачей. Ты знаешь, Кирилл Павлович почти совсем не отдыхает. Другие врачи тоже. Они день и ночь спасают вас. Поэтому у раненых нет права сдаваться. И ты не сдавайся... Потерпи ещё немного, мой хороший... Она сама не замечала, как всё чаще называла его именно так. — Я ведь тоже лежала. Помнишь? Нет... Откуда тебе помнить...Тебя здесь еще не было. У меня ноги были перебиты. Я тоже думала, что никогда не встану. А потом встала. Потому что верила. И ты верь. Не падай духом. Ты обязательно поправишься. Ты ещё вернёшься домой. Полина замолчала ненадолго, потом совсем тихо добавила: — Ведь тебя кто-то ждёт... Не может быть иначе. Не может быть, чтобы такого молодого мужчину никто не ждал. Обязательно есть человек, который каждый день молится, чтобы ты вернулся... На этих словах голос её начинал дрожать. Она торопливо доставала платок и вытирала слёзы. Каждый раз удивлялась самой себе: почему так больно? Почему сердце так сжимается от этих мыслей? Она говорила с ним так откровенно, как не говорила ни с кем другим. Всё, что долгие годы прятала глубоко внутри, незаметно становилось словами. Потом она снова садилась на стул возле кровати, опускала голову на руки и долго молчала. За окном шумел ветер, по коридору спешили врачи и санитарки, где-то звенели инструменты, а в этой маленькой палате существовали только двое — тяжелораненый танкист и девушка, которая, сама того не замечая, день за днём открывала перед ним свою душу. В тот день Полина, как всегда, сидела возле кровати танкиста. Он лежал неподвижно, тяжело дышал, а она тихо говорила с ним, не надеясь услышать ответ. Ей казалось, что человеку легче, когда рядом звучит живой голос. — Сегодня к нам мальчишку привезли, — негромк

ние. Он тебе душу открыл, а ты сидишь и не знаешь, что ответить. Полина осторожно провела пальцами по сложенному письму. — Правда не знаю. — Да что тут думать? Он ведь сам тебе всё написал. Спрашивает, как ты живёшь, просит беречь себя. Вот и ответь. Напиши, что выздоравливаешь. Что работаешь. Что письмо получила. Полина молчала. Нина не выдержала. — Дай я уже сама посмотрю, что он там написал. Полина протянула ей письмо. Нина быстро пробежала глазами по строчкам. Чем дальше она читала, тем шире становилась её улыбка. Дочитав до конца, она ещё раз посмотрела на листок, потом на Полину и только покачала головой. — Дурёха ты, Полинка. Полина удивлённо подняла глаза. — Почему? — Потому что мужик... да ещё какой мужик... товарищ командир... о тебе мечтает. Понимаешь? Ждёт твоих писем. Думает о тебе. На фронте думает! А ты сидишь здесь и не знаешь, что ему ответить. Полина смущённо отвела взгляд. Нина улыбнулась уже совсем по-доброму. — Заканчивай грустить. Ты просто устала. Очень устала. Отдохнёшь — и обязательно напишешь ему ответ. Полина снова взяла в руки треугольник, осторожно разгладила сгибы и ещё раз пробежала глазами знакомые строчки. Нина ласково потрепала подругу по плечу и с улыбкой заключила: — Счастливая же ты, Полинка... Полина пожала плечами. Счастливой она себя не ощущала. Продолжение завтра.