Юрий Баранчик

США принуждают Саудовскую Аравию признать Израиль в обмен на «ядерные» обещания Именно так нужно понимать происходящую активность насчет ядерной программы Саудовской Аравии. Что там вообще происходит. 22 июля США и Саудовская Аравия подписали 30-летнее соглашение по статье 123 американского Закона об атомной энергии. Оно открывает американским компаниям доступ к строительству саудовских АЭС — прежде всего речь идёт о реакторах Westinghouse AP1000. Соглашение ещё не вступило в силу: Конгресс получает 90 сессионных дней на рассмотрение. Соглашение отличается от другого договора, США с ОАЭ. Эмираты официально отказались от собственного обогащения урана и переработки отработавшего топлива. Саудовская Аравия такого отказа не дала. Более того, предусмотрено двухлетнее исследование возможности создания обогатительного производства. Ещё момент — Эр-Рияд не обязали немедленно принять Дополнительный протокол МАГАТЭ, который расширяет возможности инспекций, в том числе на незаявленных объектах. Подписано отдельное американо-саудовское соглашение о гарантиях, но его детали пока не опубликованы. Для обычного энергетического реактора нужен уран с концентрацией примерно 3–5% урана-235. Оружейный материал обычно обогащён примерно до 90%. Это огромная разница, но технологическая цепочка в основе одна и та же: центрифуги, конверсия урана, каскады, специалисты, контроль сырья. Поэтому государство, освоившее промышленное обогащение, ещё не имеет бомбы, но приобретает техническую возможность её получить в будущем. менно получение расщепляющегося материала считается главным промышленным барьером. Если изменится региональная обстановка - да, с большой вероятностью, СА озаботится ядерным оружием. Наследный принц Мухаммед бин Салман неоднократно говорил, что если Иран получит ядерное оружие, Саудовская Аравия последует его примеру. Однако, 23 июля Трамп заявил, что соглашение вступит в силу только при присоединении Саудовской Аравии к «Авраамовым соглашениям» и нормализации отношений с Израилем. Одновременно он написал, что «обогащения материалов не будет». Поэтому сейчас существует три разных уровня реальности. Подписанный договор, который, судя по сообщениям, не запрещает обогащение. Устное политическое условие Трампа - никакого соглашения без признания Израиля. Будущая реализация, которую ещё могут ограничить Конгресс, Израиль, МАГАТЭ и последующие американо-саудовские договорённости. Иными словами, окончательные правила пока не сложились. Мотивы Вашингтона достаточно циничны. СА могла заказать реакторы и топливную инфраструктуру у Китая, России или Южной Кореи. США предпочитают допустить ограниченный саудовский ядерный цикл под американским наблюдением, получить контракты на десятки миллиардов долларов и сохранить политическое влияние, вместо того чтобы вытолкнуть Эр-Рияд к конкурентам. Конечно, возникает огромное «это другое». США требуют от Ирана полного отказа от обогащения, но одновременно обсуждают возможность обогащения Саудовской Аравии без жёсткого режима инспекций. Для Тегерана это подарок: он сможет утверждать, что Вашингтон борется не с технологиями двойного назначения, а с государствами, которые не входят в американский блок. Если Саудовская Аравия получит полный топливный цикл, аналогичных прав потребуют Турция (первым делом!), Египет и, возможно, другие региональные державы. Каждая будет говорить о мирной энергетике, но учитывать возможность будущего военного применения. Трамп не столько разрешает саудитам сделать бомбу, сколько пытается продать контролируемый США путь к возможности её сделать — в обмен на десятки миллиардов долларов и признание Израиля.

Big Farma делает ставку на ИИ - и это для нас новые проблемы Компания Bristol Myers Squibb покупает ИИ систему последнего поколения у производителя чипов Nvidia для операций по поиску и разработке лекарств. Речь идет о мощнейшем NVIDIA DGX SuperPOD на архитектуре Vera Rubin. Новость не рядовая, потому что чревата для нас очередной утратой конкуренции. Без ИИ исследователи могли детально проверить около десяти потенциальных кандидатов на лекарства. Новые мощности позволят оценивать десятки или даже сотни. BMS утверждает, что ИИ уже сокращает отдельные этапы подготовки препаратов к клиническим испытаниям на 20–30%, а в перспективе эффект может достичь 50%. Это не означает, что «компьютер научился автоматически создавать лекарства». Главные провалы фармацевтики происходят не на этапе красивой компьютерной модели, а позже — при проверке токсичности, эффективности у человека и сравнении с существующей терапией. ИИ не отменяет лаборатории и клинические испытания. Он меняет экономику отбора: позволяет дешевле проверить больше гипотез и раньше выбросить плохие. Даже небольшое повышение вероятности успеха здесь стоит огромных денег. BMS потратила на исследования и разработки около $10 млрд только в 2025 году. Если ИИ сократит длительность части программ хотя бы на 20%, речь идёт не просто об экономии рабочего времени учёных, а о потенциальном высвобождении миллиардов долларов, ускорении патентной монополии и более раннем выходе препарата на рынок. Главный актив BMS при этом — не процессоры NVIDIA. Компания обучает модели на десятилетиях собственных данных: результатах синтеза, лабораторных экспериментах, клинических наблюдениях, удачных молекулах и, что особенно важно, неудачах. Каждый новый эксперимент должен улучшать следующий прогноз. Получается замкнутый контур: модель предлагает кандидата, лаборатория его проверяет, результат возвращается в систему, после чего следующий отбор становится точнее. В России отдельные элементы этой модели существуют. Сбер и «Р-Фарм» разработали систему проектирования антител. «Промомед», Сбер и AIRI создают платформу для использования ИИ на разных этапах фармацевтического цикла. BIOCAD уже располагает 55 зарегистрированными препаратами, из которых 12 являются оригинальными, а более 40 продуктов находятся в разработке. Но различие пока принципиальное. Что для нас - эксперимент, для оппонентов уже норма. Предыдущий SuperPOD проработал у BMS около трёх лет и теперь заменяется системой на два-три технологических поколения новее. Разрыв хорошо виден по финансовому масштабу. BMS ежегодно расходует на исследования порядка $10 млрд. У одной из наиболее быстро растущих российских фармкомпаний, «Промомеда», расходы на R&D в первом полугодии 2025 года составили 763 млн рублей. Сравнение не вполне прямое, но оно показывает разницу в числе проектов, экспериментов и неудач, которые компании могут себе позволить. Причём выплаты по кредитам «Промомеда» за тот же период достигли 2,2 млрд рублей — в три раза больше, чем ушло на, собственно, профильную деятельность. Лучшее, на что мы можем рассчитывать - это закрепление догоняющего сценария. Крупные вычислительные мощности, вероятнее всего, сосредоточатся у государства, Сбера или нескольких технологических центров, а фармкомпании будут пользоваться ими совместно. Западная корпорация использует ИИ, чтобы первой найти новый прорыв. Российская — чтобы быстрее создать приемлемый препарат на уже понятном направлении.

По словам главного конструктора инновационных автомобилей ПАО «КАМАЗ» Сергея Назаренко, компания активно развивает технологии автономного вождения. Цель — добиться того, чтобы грузовик самостоятельно отрабатывал 99,99% маршрута без вмешательства человека. В 2028 году планируется начать эксплуатационные заезды машин без водителей в кабине. На текущем этапе за движением следит оператор-логист, который может дистанционно вмешаться в сложных ситуациях (затор, необычное препятствие). Это не просто технологический прорыв, но и серьезный шаг к повышению производительности труда в логистике. Один оператор сможет контролировать сразу несколько машин, техника сможет работать почти круглосуточно без усталости водителя. По оценкам Минтранса, такие изменения позволят увеличить коммерческую скорость доставки на 25%, а себестоимость перевозок снизить более чем на 10%. Существенная экономия ожидается за счёт снижения простоев, роста пробега, уменьшения фонда оплаты труда и более эффективного использования парка. Дальнобойщики будут уходить в прошлое, людей будут переводить в сферы диспетчеризации, технического обслуживания и управления роботизированными парками. Кроме того, как сообщил технический директор фирмы Витольд Коморовский компания уже тестирует роботов внутри себя. Речь идет об антропоморфных манипуляторах с пропорциями, повторяющими человеческие руки. «Мы, как автопроизводитель, хотим стать чуть-чуть производителем роботов и прийти на этот рынок со своим решением»,— рассказал Коморовский. «КАМАЗ» планирует выйти на рынок с антропоморфными роботами собственной разработки к концу 2026 года или в 2027 году. Трансформация автопроизводителя в технологическую корпорацию, которая будет зарабатывать не только на производстве автомобилей, но и на программном обеспечении, обслуживании, а также на роботизации – это верное решение. В 2025 году «КАМАЗ» получил чистый убыток в $496 млн долларов (около 43 млрд рублей), что в 11 раз больше, чем в 2024 году около $50,9 млн долларов. Валовая прибыль рухнула почти в 32 раза — с $324,3 млн до $10,1 млн. Дело не только в том, что рынок грузовых автомобилей сократился вдвое, но и в том, что по данным агентства «Автостат», за первое полугодие 2025 года в России было реализовано 13 тыс. новых китайских грузовиков — это почти 47% от общего объема. Затем 30 июля 2025 года «Росстандарт» объявил о запрете ввоза и продажи тягачей китайских марок Dongfeng, Foton, FAW и Sitrak, а также их шасси. Однако для «КАМАЗа» это ситуацию уже не спасло. Поэтому развитие технологии автономного вождения и роботизация могут стать "новым дыханием" для «КАМАЗа».

За последние несколько дней украинские БПЛА нанесли удар по четырем ключевым логистическим хабам Wildberries. По оценкам отраслевых аналитиков, под удар попало около 552 тысяч квадратных метров складских площадей — это примерно 10 % всей логистической инфраструктуры одного из крупнейших российских маркетплейсов. В результате обстрелов погибли люди, десятки сотрудников получили ранения различной степени тяжести, а работа распределительных центров была полностью или частично парализована на длительное время. Экономические последствия этих ударов значительно превышают стоимость восстановления самих зданий. Если прямые расходы на ремонт и реконструкцию складских комплексов оцениваются в 20–30 млрд рублей, то стоимость товаров, которые находились на этих складах, по разным оценкам, составляет от 150 до 235 млрд рублей. Именно потеря этого огромного товарного запаса стала главной причиной острого конфликта между Wildberries и тысячами продавцов, чьи товары были уничтожены или повреждены. Еще до серии ударов Wildberries внес существенные изменения в публичную оферту, отнеся военные действия, атаки БПЛА и другие связанные риски к обстоятельствам непреодолимой силы (форс-мажор). Вслед за ним аналогичные пункты появились и у других крупных российских маркетплейсов. Такая формулировка фактически снимает с платформы значительную часть ответственности и перекладывает основные риски на плечи продавцов. При этом реальное страхование подобных рисков на рынке остаётся крайне ограниченным и дорогим. Вместо прямых денежных выплат Wildberries запустил так называемый «симулятор продаж». По задумке платформы, система должна имитировать постепенную продажу якобы уцелевшего товара: по тем же ценам, с теми же акциями и скидками, как будто ничего не произошло. Однако на практике этот механизм вызывает серьёзное недовольство. Мелкие и средние продавцы жалуются, что виртуальные выплаты сильно не дотягивают до реальных потерь. Крупным партнерам вместо компенсаций предлагают кредиты от банка WB, ВТБ и Сбера. Многие продавцы справедливо считают это не компенсацией, а дополнительной долговой нагрузкой. Для тысяч продавцов потеря товара означает серьезные финансовые убытки, тогда как для Wildberries полное возмещение ущерба могло бы обернуться расходами, сопоставимыми с годовой прибылью компании. В результате конфликт между платформой и продавцами продолжает нарастать, а юридическая защита маркетплейса через механизм форс-мажора не снимает вопросов о справедливом распределении убытков между площадкой и ее партнерами. Ключевой вопрос теперь выходит далеко за рамки отношений между маркетплейсом и продавцами. Следственный комитет квалифицировал атаки украинских беспилотников как террористические акты, а значит речь идет об ущербе, причиненном в результате преступления. На этом фоне Кремль уже дал понять, что ситуацией занимается правительство: отвечая на вопрос о компенсациях, пресс-секретарь президента Дмитрий Песков заявил, что «этим вопросом занимается правительство», которое находится в постоянном контакте с Wildberries. Подобные атаки продолжатся и правительству, придется выработать системный механизм компенсации ущерба, причиненного гражданам и бизнесу террористическими актами. В противном случае финансовые последствия будут полностью ложиться на предпринимателей, тогда как уголовно-правовая квалификация произошедшего как теракта подразумевает, что речь идет не о коммерческом риске, а о последствиях преступных действий, направленных против гражданской инфраструктуры.

Охлаждение экономики успешно состоялось: глава РСПП ожидает «осенних банкротств» Сохранение Банком России ключевой ставки на текущем уровне может привести к рискам «осенних банкротств» из-за накопительного эффекта негативных факторов в экономике. Об этом заявил глава Российского союза промышленников и предпринимателей (РСПП) Александр Шохин. Что характерно, он отметил, что особую обеспокоенность вызывает положение импортозамещающих проектов. По словам главы РСПП, предприятия, активно инвестировавшие в предыдущие годы, в том числе за счет заемных средств, теперь сталкиваются не столько с проблемами финансирования, сколько с отсутствием спроса на готовую продукцию. Зарубежные конкуренты, имеющие доступ к дешевым заемным средствам и государственным субсидиям, демпингуют на рынке и ограничивают возможности российских компаний на внешних рынках. Под это абстрактное определение, конечно, в первую очередь подходит Китай. Это к вопросу о характере как экономических отношений, так и перспективах импортозамещения. Шохин, разумеется, лоббирует интересы крупного бизнеса и добивается более дешёвого кредита. Формулировка об «осенних банкротствах» специально выбрана так, чтобы воздействовать на Банк России перед заседанием 24 июля. Но сама проблема - вполне реальна, тревожна, и может стать ещё хуже. Ключевая ставка сейчас составляет 14,25% при инфляции выше 6%. Предприятия получают кредиты не под 14,25%, а заметно дороже, поэтому коммерческий проект должен обеспечивать рентабельность, которая для большинства обычных отраслей практически недостижима. Одновременно экономика почти остановилась. Консенсус аналитиков ЦБ предполагает рост ВВП в 2026 году всего на 0,6%. Это не полноценная рецессия, но уже режим околонулевого роста при инфляции выше цели и дорогом кредите. Банкротства также уже пошли вверх. В первом полугодии 2026 года суды признали несостоятельными 3,55 тыс. компаний — на 10,8% больше, чем годом ранее. Число новых дел увеличилось на 20,9%, а количество уведомлений компаний о намерении обратиться с заявлением о собственном банкротстве — на 43%. Качество корпоративных кредитов тоже постепенно ухудшается. На 1 июня проблемными Банк России считал 11,7% кредитов юридическим лицам, или 11,3 трлн рублей. За год показатель вырос на 0,7 процентного пункта. ЦБ пока разрешил банкам до октября применять смягчённый подход к резервированию по реструктурированным кредитам. По сути, регулятор уже помогает банкам не признавать временно проблемные кредиты окончательно плохими. Теперь про импортозамещение. В 2022–2024 инвестировали в импортозамещение, исходя из трёх предположений: западная продукция надолго исчезнет, внутренний рынок будет защищён, государственный и корпоративный спрос продолжит расти. Вместо этих предположений, получились три внезапных беды. Первый — вырос процентный платёж. Даже снижение ставки на один процентный пункт экономит компании с долгом в 1 млрд рублей только около 10 млн рублей в год. Если у неё исчезли заказы на сотни миллионов, это не спасение. Второй — сокращается инвестиционный спрос клиентов. Компания, выпускающая отечественное оборудование, зависит не от повседневного потребления населения, а от решений других предприятий строить цеха, модернизировать производство и покупать технику. При кредите в 18-20% её клиент откладывает проект, а производитель остаётся без заказа. Третий — импорт не исчез. Китайские и другие зарубежные поставщики имеют более дешёвое финансирование, масштаб производства и возможность снижать цены. При крепком рубле импорт ещё и дешевеет относительно российской продукции. В итоге импортозамещающее предприятие несёт российские издержки, российскую процентную ставку и российскую налоговую нагрузку, но конкурирует с товаром, произведённым в совершенно другой финансовой среде. Импортозамещение было профинансировано как инвестиционный рывок, но рынок сбыта под этот рывок так и не возник.