Анна Туманова | Тихие Драмы

Я поехала в ТАЙГУ искать отца, пропавшего двадцать лет назад. Но старуха у зимовья показала мне фотографию… Отец ушёл из дома, когда мне было двенадцать. Сказал маме, что едет на заработки в Сибирь, прислал два письма — и пропал. Звали его Архип. Мама ждала его всю жизнь. Это страшно — смотреть, как ждёт женщина. Соседки шептались: бросил, завёл другую. Мама им в лицо говорила, что её Архип так бы не сделал, что с ним беда. А ночами, думая, что я сплю, плакала. Денег не было. Мама продавала всё — инструмент, кольца, швейную машинку. Мы съехали из своего дома в комнатушку поменьше. Я выросла на её жалованье уборщицы и на этой занозе: бросил, не оглянулся. Мама умерла, не дождавшись. А я к сорока годам осталась одна и поняла, что не смогу жить, не узнав. Просто чтобы знать, что с ним, чтобы было куда прийти. Я нашла в маминых вещах те два письма. Обратный адрес — заимка геологов на Алтае. Геологов давно нет, посёлок брошен. Добиралась долго — поезд, попутки, катер, потом пешком за молчаливым охотником. В нижней деревне сказали: у Кедрового ключа живёт старуха-отшельница Аграфена. Я дошла к ней на второй день, вымотанная. Низкое зимовье, дым из трубы. На крыльце стояла маленькая прямая старуха с лицом как кора, смотрела недоверчиво. — Чего тебе? Заблудилась? Меня она не узнала и не могла — в глаза не видела. — Я ищу отца, — сказала я. — Архип. Двадцать лет назад в эти места ушёл. Я его дочь. Старуха долго молчала. Потом губы у неё задрожали. Она ушла в избу и вынесла что-то в чистой тряпице. Развернула. Там лежала выцветшая фотография: я, лет восьми, в косичках, и братишка на руках у мамы. — Эту? — спросила она тихо. — Он эту карточку у сердца держал. Ты, что ль, вот эта, в косичках? У меня подкосились ноги. Я села прямо на крыльцо. Аграфена впустила меня в тепло и рассказала. Отец дошёл сюда, как и хотел, — валить лес, мыть золотишко, чтобы вернуться не с пустыми руками. А осенью на дальней деляне на него напал медведь. Не насмерть, но изувечил: плечо, нога, лицо. Двое суток он полз на запах дыма к её ключу и у самого зимовья свалился. Дотащить взрослого мужика старуха бы не смогла — подтянула его на волокуше из жердей, до крыльца. Полгода он лежал. Нога срослась криво, правая рука почти не слушалась, говорил с трудом. — Я ему: пиши своим, езжай, — рассказывала Аграфена. — А он писал. Только рука не пишет, он левой, каракулями. Отдавал письма прохожим, чтоб бросили на почте в деревне. А доходили или нет — кто ж знает. Чужой человек возьмёт, пообещает, да забудет в кармане. Я слушала и понимала. Мы ведь съехали, старого дома уже не было. Письма, если и доходили, шли чужим людям. — А вернуться? — спросила я. — Гордый был, — вздохнула старуха. — Уходил кормильцем, а явиться калекой, обузой — не мог. Всё: вот окрепну, тогда. А до конца окрепнуть так и не вышло. Пять лет назад зимой он слёг с воспалением лёгких. Доктора тут нет, до деревни двое суток. Не довезла. В той же тряпице были отцовские часы — те самые, на потёртом ремешке, что он давал мне в детстве слушать. И деревянная птичка, гладкая, обтёртая, — он вырезал мне такую, когда я была маленькая, она потерялась при переезде. Значит, он там, в тайге, изувеченной рукой вырезал её снова. По памяти. Для дочки, которую думал увидеть. И листок. Несколько кривых строк левой рукой: «Доченька. Не серчай. Хотел как лучше, вышло как вышло. Я вас любил. Птичку тебе вырезал, как ту. Папа». Я держала эту птичку в кулаке, и двадцать лет обиды выходили из меня вместе со слезами. Он не бросил. Он просто не дошёл обратно. Утром Аграфена отвела меня к старому кедру. Под ним — серый от дождей крест, и ножом вырезано: «Архип». Домой я вернулась через неделю и поехала на мамину могилу. Отцовские часы себе не оставила — положила их к маме, под плиту, в землю. Чтобы хоть так встретились. А вечером посадила перед собой свою дочь Варю, поставила на стол ту деревянную птичку и сказала: — Сейчас я расскажу тебе правду про твоего деда. Он нас не бросал.

Каждое лето в один и тот же день старуха с нашего края несла к реке стол, пять табуреток и пять кружек. Накрывала на пятерых и сидела до темноты одна. А в то лето к ней пришёл шестой… «Помоги стол снести, доча. Руки уж не те.» Алла Тихоновна постучала ко мне в калитку рано утром, в начале июля. Я в том селе была дачницей, снимала полдома второе лето, городская. Соседи говорили — у бабки причуда: раз в год тащит к реке стол и сидит. Кто крутил пальцем у виска, кто молчал. А меня вот попросила помочь, видно, спина совсем отказала. Стол был старый, дубовый, тяжеленный. Мы его волокли вдвоём через луг к самому берегу, к старой переправе, где когда-то был паром. Алла Тихоновна несла узелок: вышитая скатерть, пять эмалированных кружек, чёрный хлеб, варёная картошка в чугунке, соль в тряпице, бутылка с чем-то мутным — самогон, как потом оказалось. Расстелила скатерть. Поставила пять кружек. Налила в каждую понемногу. Положила перед каждой по куску хлеба. — Тёть Алл, а для кого пятеро-то? — спросила я тихо. Она села, сложила руки на коленях. — Отец мой да четверо его товарищей. Ушли отсюда на фронт, с этой вот переправы, в сорок первом. Пятеро, все с нашего села, друзья с детства. Мать моя их провожала тут. Сказала: вернётесь — встречу на этом самом месте. Они смеялись, обещали. Она помолчала. — Никто не вернулся. Все пятеро — пропали без вести. Ни могилы, ни бумаги, ничего. Мать моя сорок лет сюда ходила в этот день, стол накрывала, ждала. Померла — мне наказала. Я вот хожу. Уж шестьдесят годов хожу. Ноги отказывают, а хожу. Кто ж их ещё ждать будет. Я сидела с ней до темноты. Комары грызли, река плескалась. Она называла каждого по имени, говорила с пустыми кружками, как с живыми. «Ты, Гриша, картошечки возьми. Ты, отец, всегда хлеб любил горбушкой». Я молчала и думала, что вот сижу с сумасшедшей старухой на берегу. А к ночи поняла — не сумасшедшая. Просто ей больше некому верность хранить, кроме как этим пятерым. А на следующее лето пришёл шестой. Объявился он в селе в начале июля, как раз перед тем днём. Мужчина лет шестидесяти, Елисей, из города, с папкой бумаг и старой фотографией. Ходил по дворам, спрашивал про старые семьи. Дошёл до Аллы Тихоновны. И когда он разложил перед ней бумаги, она руками всплеснула. Елисей пятнадцать лет искал, где сгинул его дед. Архивы молчали: «пропал без вести» — и всё. Он ездил по поисковым отрядам, рылся в немецких списках пленных, писал запросы, получал отписки. И только в прошлом году поисковики подняли под Вязьмой солдатский медальон, полусгнивший, еле прочитали. Имя сходилось с его дедом. А рядом в той же воронке — ещё четверо, без медальонов, но по документам части выходило: все из одного села. Нашего. Те самые пятеро. Их видели вместе в последнем бою, у безымянной высоты. Полегли все разом. Елисей привёз Алле Тихоновне бумагу из военкомата — где, когда, у какой деревни. Шестьдесят с лишним лет «пропали без вести» — и вот, нашлись. В тот день мы несли к реке стол вчетвером: я, Елисей, его жена и сама Алла Тихоновна, уже еле шла. Поставили пять кружек, как всегда. Елисей достал фотографию деда, поставил у одной из них, прислонил к кружке. Алла Тихоновна налила во все пять, и в шестую, его, тоже. — Ну вот, ребятушки, — сказала она. — Нашлись. Под Вязьмой лежите. Теперь хоть знаю, куда свечку ставить. Алла Тихоновна умерла той же зимой, во сне. Перед смертью отдала мне скатерть, кружки и наказала, как мать ей когда-то. Этим летом, первого июля, я снесла стол к реке сама. Постелила скатерть, поставила пять кружек, налила в каждую. Села на берегу и просидела до темноты.

В роддоме к молоденькой роженице за пять дней никто ни разу не пришёл. Я мыла полы в её палате и носила ей из дома еду тайком, а когда родилась девочка, мать назвала её… Швабру я катала по роддому уже двадцать второй год. Все палаты знала, всех нянечек, всех докторов. Кто рожает, кто плачет, кто радуется — всё на моих глазах. А эту девочку, Ладу, я приметила сразу. Лежала она в палате на сохранении, на самой дальней койке у окна. Молоденькая, лет девятнадцати, живот большой, срок к концу. И ни одной души к ней не приходило. Все вокруг — то муж с цветами, то мать с судками, то подружки гомонят. А к Ладе — никого. Пять дней — ни одного посетителя. Я мыла у неё в палате полы и слышала, как она по телефону кому-то тихо говорит: «Мам, ну приди хоть раз… Ну и что, что он женатый, я-то при чём». И всё, и отбой. Мать, видать, осудила её за то, что без мужа да от женатого, и знать не хотела. А тот, от кого ребёнок, и подавно носа не казал. И ела она плохо. Больничную кашу поковыряет и отставит. А самой рожать скоро, ей силы нужны. Я ей на третий день и говорю: — Ты чего не ешь, дочка? Так и до родов не дотянешь. — Не лезет, Пелагея Архиповна, — отвечает. — Невкусно. На следующий день я из дома принесла. Котлет нажарила своих, картошки потолкла, в баночку компот налила. Завернула, спрятала в ведро под тряпки, чтоб старшая сестра не углядела — не положено своё носить, ругаются. И в палате, как полы домою, выставила ей на тумбочку. — Ешь давай. Только тихо, чтоб никто не видел. Лада сначала засмущалась, а потом ела за обе щеки и чуть не плакала. — Чего ревёшь-то? — говорю. — Вкусно. Как мама раньше делала, пока со мной не разругалась. С того дня я ей каждую смену носила. То суп в термосе, то пирожки, то творогу с сметаной — кальций беременной нужен. Старший вахтёр наш, Трофим Игнатьевич, меня раз поймал с термосом, нахмурился: «Пелагея, опять самовольничаешь, узнает заведующая — премии лишат». А сам отвернулся и сделал вид, что не заметил. Он мужик ворчливый, но не злой. С тех пор, как я мимо его поста с ведром шла, он только кашлянет в кулак и в журнал уткнётся. Рожала Лада тяжело. Сутки маялась. Я в ту ночь не ушла домой, осталась, под дверью родовой простояла, хоть и не моё это дело. Боялась за неё, как за родную. Под утро вышла акушерка, говорит: девочка, здоровая, три двести. Я зашла к Ладе днём, полы мыть. Она лежала бледная, счастливая, дочку к груди прижимала. — Пелагея Архиповна, — позвала она. — Идите сюда. Смотрите, какая. Я подошла, заглянула. Девочка крохотная, сморщенная, красная. — Хороша, — говорю. — Как назовёшь? Лада посмотрела на меня и говорит: — Пелагеей. В вашу честь. Я аж швабру выронила. — Да ты что, дочка. Старушечье имя, засмеют девку в школе. Назови как помоднее. — Нет, — твёрдо сказала Лада. — Пелагея. Вы ко мне одна за всё это время пришли. Кормили, ночь под дверью стояли. А родная мать трубку бросала. Пусть моя дочь ваше имя носит. Может, и вырастет такая же. Я стояла с мокрой шваброй в руках и не знала, что сказать. Выписывали Ладу через четыре дня. Мать её к тому времени всё-таки оттаяла — то ли внучку захотела увидеть, то ли стыд взял, — приехала на машине, встретила у крыльца, обняла дочь, неловко так. А я вынесла им сумку с вещами до самой машины. На прощание Лада сунула мне в карман халата бумажку с номером телефона. — Звоните. И на крестины приходите. Крёстной будете. Машина уехала. Трофим Игнатьевич с поста буркнул: «Ну что, отревелась? Иди вон второй этаж домывай, развела сырость». А сам сунул мне в руку конфету из своего ящика.

Присоединяйтесь к сообществу Huggies в МАХ! Делимся информацией о продуктах Huggies и скидках, проводим розыгрыши, помогаем советом и поднимаем друг другу настроение 😊 Узнать больше #реклама max.ru О рекламодателе

После суток в операционной я подобрала на обочине избитого мужчину и сдала его в приёмное — а утром, развернув карту нового пациента, прочла фамилию, которую вычеркнула из жизни двадцать лет назад… Я возвращалась домой в шестом часу утра, еле держа руль. Сутки в операционной, две срочные, я была выжата досуха и мечтала только доползти до кровати. На повороте у заправки фары выхватили его. Мужчина лежал в кювете, в грязи, лицом вниз. Я сначала подумала — пьяный, проедь мимо, не связывайся. Но что-то заставило остановиться. Я хирург, Устинья, мне пятьдесят один, и мимо лежащего человека я проехать не умею, хоть тресни. Он был жив. Избит — крепко, лицо в крови, нос сломан, и, судя по тому, как он держал бок, рёбра тоже. Пьяным не был. Документов при нём не нашлось — ни карманов выворачивать я не стала, просто погрузила его, перепачкав весь салон, и повезла назад, в свою же больницу. Сдала в приёмное дежурной бригаде. Безымянный, избитый, ночной. Назвала приметы, отдала медсестре Владе и поехала наконец спать. Утром меня вызвали раньше смены — того ночного решили оперировать, разрыв селезёнки, а оперирующий хирург — я. Влада сунула мне карту: ночью он пришёл в себя, назвал себя сам. Я открыла карту. И пол ушёл из-под ног. Анисим. Фамилия, отчество — всё совпадало. Мой отец. Он ушёл от нас, когда мне было одиннадцать. Не умер — ушёл. К другой, в другой город, и больше не появился ни разу. Ни на моём выпускном, ни на свадьбе, ни на похоронах мамы, которая ждала его до последнего дня и всё повторяла, что он вернётся. Я двадцать лет вычёркивала его отовсюду — из памяти, из анкет, из разговоров. И вот он лежит на моём столе, семидесяти восьми лет, седой, чужой старик, которого ночью кто-то выбросил в кювет. Влада смотрела на меня. «Устинья Анисимовна, вы чего? Бледная вся». Я могла отказаться. По всем правилам, узнав в больном родственника, хирург должен передать его другому — нельзя оперировать своих, руки не те. Я почти так и сделала. Села в ординаторской, и меня трясло. Внутри всё кричало: пусть его оперирует кто угодно, я ему ничего не должна, он мне двадцать лет ничего не дал. Влада принесла мне сладкого чаю, как делают, когда у хирурга трясутся руки. Я держала стакан и думала о маме. Как она в последние годы вставала к окну, заслышав машину во дворе, и говорила: «Может, это он». Как я злилась на неё за это. Как на похоронах её соседки шептались, что вот, мол, всю жизнь прождала и не дождалась. А он, этот «он», вот — лежит в третьей операционной, и я могу сейчас встать и не пойти, и ни один человек на свете меня не осудит. А потом я встала, помылась и пошла в операционную. Не ради него. Просто другой свободной бригады не было, вторая операционная стояла занятой, а ждать его селезёнка не могла. Я оперировала молча, ровно, как любого другого. Вынула, зашила, остановила кровь. Профессия — это единственное, что у меня не дрожало. Он выкарабкался. На третий день он попросил позвать меня. Я зашла, встала в дверях. Он долго смотрел, потом сказал: «Ты на мать похожа». Я ответила: «Я знаю». И всё. Никаких рыданий, никаких «доченька, прости». Я не бросилась к нему. Слишком поздно, слишком много вычеркнуто. Оказалось, та, к которой он ушёл, давно умерла, дети её выгнали старика, отсюда и кювет — не уголовники, а просто выставили на улицу зимней ночью, и он упал, и кто-то ещё добавил. Один как палец, без денег, без угла. Я не забрала его к себе. Не смогла — обнять не получилось, двадцать лет так просто не растворяются. Но и в казённый дом не дала. Я оформила ему через собес место в нормальном пансионате, не сразу, два месяца собирала бумаги и доплачивала из своих. Навещаю по средам. Сижу час, приношу творог, который он любит. Мы почти не разговариваем. Но я прихожу. Это всё, что я смогла из себя выжать, — и, наверное, всё, что он заслужил.